Монтень Мишель. О воспитании детей.

 

Читайте также: Mishel-MontenДиссертация. Приложение 1. Конспект беседы о качествах личности и о пользе учения

Методика «Педагогика жизни» И.П.Иванова

МИШЕЛЬ МОНТЕНЬ.

«О Воспитании детей»

Очень полезная книга для учителей и родителей.

 

Вам также будет интересно: В.А. Сухомлинский. Родительская педагогика. Выдержки из книги

Произведение Мишеля Монтеня представлено в умеренно сокращённом автором сайта виде, удалены длинные рассуждения о заявленных убеждениях по вопросу воспитания, что читается в наше время легче и, в то же время, не обедняет содержание.

 

Госпоже Диане де Фуа, графине де Гюрсон

…Итак, некто, познакомившись с предыдущей главой, сказал мне однажды, будучи у меня, что мне следовало бы несколько подробнее изложить свои мысли о воспитании детей. Сударыня, если я и впрямь обладаю хоть какими-нибудь познаниями в этой области, я не в состоянии дать им лучшее применение, как принеся в дар тому человечку, который грозит в скором бу­дущем совершить свой торжественный выход на свет божий из вас … Ведь, приняв в свое время столь значительное участие в устройстве вашего брака, я имею известное право печься о ве­личии и процветании всего, что от него воспоследует; я не гово­рю уж о том, что давнее мое пребывание в вашем распоряже­нии в качестве вашего покорнейшего слуги обязывает меня же­лать всею душой чести, всяческих благ и успеха всему, что связа­но с вами. Но, говоря по правде, я ничего в названном выше предмете не разумею, кроме того, пожалуй, что с наибольшими и наиважнейшими трудностями человеческое познание встреча­ется именно в том разделе науки, который толкует о воспита­нии и обучении в детском возрасте.

 

Приемы, к которым обращаются в земледелии до посева, хорошо известны, и применение их не составляет труда, как, впрочем, и самый посев; но едва то, что посеяно, начнет ожи­вать, как перед нами встает великое разнообразие этих приемов и множество трудностей, необходимых, чтобы его взрастить. То же самое и с людьми: невелика хитрость посеять их; но едва они появились на свет, как на вас наваливается целая куча самых разнообразных забот, хлопот и тревог, как же их вырастить и воспитать.

 

Склонности детей в раннем возрасте проявляются так слабо и так неотчетливо, задатки их так обманчивы и неопределенны, что составить себе на этот счет определенное суждение очень трудно. …лю­ди, быстро усваивающие привычки, чужие мнения и законы, легко подвержены переменам и к тому же скрывают свой под­линный облик. Трудно поэтому преобразовать то, что вложено в человека самой природой. От этого и происходит, что, вследствие ошибки в выборе правильного пути, зачастую тратят даром труд и время на натаскивание детей в том, что они не в состоянии как следует усвоить.

 

Я считаю, что в этих затруднительных об­стоятельствах нужно неизменно стремиться к тому, чтобы на­править детей в сторону наилучшего и полезнейшего, не осо­бенно полагаясь на легковесные предзнаменования и догадки, которые мы извлекаем из движений детской души…

 

Обязанности наставника, которого вы дадите вашему сы­ну,— учитывая, что от его выбора, в конечном счете, зависит, на ­сколько удачным окажется воспитание ребенка,—включают в себя также и многое другое, но я не стану на всем этом оста­навливаться… Что же касается затронутого мною предмета, по которому я бе­ру на себя смелость дать наставнику ряд советов, то и здесь пусть он верит мне ровно настолько, насколько мои соображе­ния покажутся ему убедительными.

 

…Ребенка из хорошей семьи обучают наукам, имея в виду воспитать из него не столько уче­ного, сколько просвещенного человека, не ради заработка (ибо… предполагает искательство  зависимости от другого) и не для того, чтобы были соблюдены приличия, но для того, чтобы он чувствовал себя тверже, чтобы обогатил и украсил себя изнутри.

 

Вот почему я хотел бы, чтобы, выбирая ему наставника, вы отнеслись к этому с возможной тщательностью; желательно, чтобы это был человек скорее с ясной, чем с напичканной науками головой, ибо, хотя нужно искать такого, который обладал бы и тем и другим, все же добрые нравы и ум предпочтительнее голой учености; и нужно также, чтобы, исполняя свои обязанности, он применил новый способ учения.

 

Нам без отдыха и срока жужжат в уши, сообщая разнообразные знания, в нас вливают их, словно воду в воронку, и наша обязанность состоит лишь в повторении того, что мы слышали.

 

Хотел  бы, чтобы воспитатель вашего сына отказался от этого обычного приема и чтобы с самого начала, сообразуясь с душевными склонностями доверенного ему ребенка, предоставил ему возможность свободно проявлять эти склонности, предлагая ему изведать вкус различных вещей, выбирать между ними различать их самостоятельно, иногда указывая ему путь, иногда, напротив, позволяя отыскивать дорогу ему самому.

Я не хочу, чтобы наставник один все решал и только один говорил; я хочу, чтобы он слушал также своего питомца. Сократ, а впоследствии и Аркесилай заставляли сначала говорить учеников, а затем уже говорили сами…

 

Пусть он заставит ребенка пройтись перед ним и таким образом получит возможность судить о его походке, а следовательно, и о том, насколько ему самому нужно умерить себя, чтобы приспособиться к силам ученика.

 

Не соблюдая здесь соразмерности, мы можем испортить все дело; уменье отыскать такое соответствие и разумно его соблюдать—одна из труднейших задач, какие только я знаю. Способность снизойти до влечений ребенка и руководить ими присуща лишь душе возвышенной и сильной.

 

Что до меня, то я тверже и увереннее иду в гору, нежели спускаюсь с горы. Если учителя, как это обычно у нас делается, просвещают своих многочисленных учеников, преподнося им всем один и тот же урок и требуя от них одинакового поведения, хотя способности их вовсе не одинаковы, но отличаются и по силе и по своему характеру, то нет ничего удивительного, что среди огромной толпы детей найдется всего два или три ребенка, которые извлекают настоящую пользу из подобного препо­давания.

 

Пусть учитель спрашивает с ученика не только слова затвер­женного урока, но смысл и самую суть его и судит о пользе, ко­торую он принес, не по показаниям памяти своего питомца, а по его жизни.

И пусть, объясняя что-либо ученику, он покажет ему это с сотни разных сторон и применит ко множеству различных предметов, чтобы проверить, понял ли ученик как следует и в какой мере усвоил это…

 

Наша душа совершает свои движения под чужим воздейст­вием, следуя и подчиняясь примеру и наставлениям других. Нас до того приучили к помочам, что мы уже не в состоянии обхо­диться без них. Мы утратили нашу свободу и собственную силу.

 

Пусть наставник заставляет ученика как бы просеивать через сито все, что он ему преподносит, и пусть ничего не вдалблива­ет ему в голову, опираясь на свой авторитет и влияние; пусть принципы Аристотеля не становятся неизменными основами его преподавания, равно как не становятся ими и принципы сто­иков или эпикурейцев. Пусть учитель изложит ему, чем отлича­ются эти учения друг от друга; ученик же, если это будет ему по силам, пусть сделает выбор самостоятельно или, по крайней ме­ре, останется при сомнении. Только глупцы могут быть непоко­лебимы в своей уверенности.

 

…Ибо, если он примет мнения Ксенофонта или Платона, по­размыслив над ними, они перестанут быть их собственностью, но сделаются также и его мнениями. Кто рабски следует за дру­гим, тот ничему не следует. Он ничего не находит; да ничего и не ищет. … Глав­ное—чтобы он знал то, что знает. Нужно, чтобы он проникся духом древних мыслителей, а не заучивал их наставления. И пусть он не страшится забыть, если это угодно ему, откуда он почерпнул эти взгляды, лишь бы он сумел сделать их собствен­ностью.

 

…Пчелы перелетают с цветка на цветок для того, чтобы со­брать нектар, который они целиком претворяют в мед; ведь это уже больше не тимьян или майоран. Точно так же и то, что че­ловек заимствует у других, будет преобразовано и переплавлено им самим, чтобы стать его собственным творением, то есть собственным его суждением. Его воспитание, его труд, его уче­нье служат лишь одному: образовать его личность.

 

…Выго­да, извлекаемая нами из наших занятий, заключается в том, что мы становимся лучше и мудрее.

…Кто же спраши­вает ученика о его мнении относительно риторики и грамматики, о том или ином изречении Цицерона? Их вколачивают в на­шу память в совершенно готовом виде, как некие оракулы, в ко­торых буквы и слоги заменяют сущность вещей. Но знать на­изусть еще вовсе не значит знать; это — только держать в памяти то, что ей дали на хранение. А тем, что знаешь по-настоящему, ты вправе распорядиться, не оглядываясь на хозяина, не загля­дывая в книгу.

 

Ученость чисто книжного происхождения—жал­кая ученость! Я считаю, что она украшение, но никак не фунда­мент; в этом я следую Платону, который говорит, что истинная философия—это твердость, верность и добросовестность; про­чие же знания и все, что направлено к другой цели,—не более как румяна.

 

Хотел бы я поглядеть, как Палюэль или Помпеи — эти пре­восходные танцовщики нашего времени — стали бы обучать пи­руэтам, только проделывая их перед нами и не сдвигая нас с ме­ста. Точно так же многие наставники хотят образовать наш ум, не будоража его.

Можно ли научить управлять конем, владеть копьем, лютней или голосом, не заставляя изо дня в день упражняться в этом, подобно тому, как некоторые хотят научить нас здравым рассуждениям и искусной речи, не заставляя упражняться ни в рассуждениях, ни в речах? А между тем, при воспитании в нас этих способностей все, что представляется на­шим глазам, стоит назидательной книги: проделка пажа, тупость слуги, застольная беседа — все это новая пища для нашего ума.

 

В этом отношении особенно полезно общение с другими людьми, а также поездки в чужие края, не для того, разумеется, чтобы, следуя обыкновению нашей французской знати, приво­зить с собой оттуда разного рода сведения—о, том, например, сколько шагов имеет в ширину церковь Санта-Мария Ротонда, … но для того, чтобы вывезти оттуда знание духа этих народов и их образа жизни, и для того также, чтобы отточить и отшлифовать свой ум в соприкосновении с умами других.

 

Я бы советовал по­сылать нашу молодежь за границу в возможно более раннем возрасте и, чтобы одним ударом убить двух зайцев, именно к тем из наших соседей, чья речь наименее близка к нашей, так что если не приучить к ней свой язык смолоду, то потом уж ни­как ее не усвоить.

 

Недаром все считают, что неразумно воспитывать ребенка под крылышком у родителей. Вложенная в последних самой природой любовь внушает даже самым разумным из них чрез­мерную мягкость и снисходительность. Они не способны ни на­казывать своих детей за проступки, ни допускать, чтобы те узна­ли тяжелые стороны жизни, подвергаясь некоторым опасно­стям. Они не могут примириться с тем, что их дети после раз­личных упражнений возвращаются потными и перепачкавшими­ся, что они пьют, как придется,—то теплое, то слишком холод­ное; они не могут видеть их верхом на норовистом коне или фехтующими с рапирой в руке с сильным противником, или ко­гда они впервые берутся за аркебуз. Но ведь тут ничего не поделаешь: кто желает, чтобы его сын вырос настоящим мужчи­ною, тот должен понять, что молодежь от всего этого не убе­речь и что тут, хочешь не хочешь, а нередко приходится посту­паться предписаниями медицины. …

 

Недостаточно закалять душу ребенка; столь же необходимо закалять и его тело. Наша душа слишком перегружена забота­ми, если у нее нет должного помощника; на нее тогда возлага­ется непосильное бремя, так как она несет его за двоих.

 

Я-то хорошо знаю, как тяжело приходится моей душе в компании со столь нежным и чувствительным, как у меня, телом, которое постоянно ищет ее поддержки. И, читая различных авторов, я не раз замечал, что то, что они выдают за величие духа и му­жество, в гораздо большей степени свидетельствует о толстой коже и крепких костях.

 

…Когда атлеты своею выносли­востью уподобляются философам, то здесь скорее сказывается крепость их мышц, нежели твердость души. Ибо привычка тер­пеливо трудиться — это то же, что привычка терпеливо перено­сить боль. Нужно закалять свое тело тяжелыми и суровыми упражнениями, чтобы приучить его стойко переносить боль и страдания от вывихов, колик, прижиганий и даже от мук тюремного заключения и пыток.

Ибо надо быть готовым и к этим последним; ведь в иные времена и доб­рые разделяют порой участь злых. Мы хорошо знаем это по се­бе! Кто ниспровергает законы, тот грозит самым добропорядоч­ным людям бичом и веревкой.

 

Добавлю еще, что и авторитет воспитателя, который для ученика должен быть непререка­емым, страдает и расшатывается от такого вмешательства роди­телей. Кроме того, почтительность, которою окружает ребенка челядь, а также его осведомленность о богатстве и величии сво­его рода являются, на мой взгляд, немалыми помехами в пра­вильном воспитании детей этого возраста.

 

Что до той школы, которой является общение с другими людьми, то тут я нередко сталкивался с одним обычным поро­ком: вместо того, чтобы стремиться узнать других, мы хлопочем только о том, как бы выставить напоказ себя, и наши заботы на­правлены скорее на то, чтобы не дать залежаться своему товару, нежели чтобы приобрести для себя новый.

 

Молчаливость и скромность—качества, в обществе весьма ценные. Ребенка следует приучать к тому, чтобы он был бережлив и воздержан в расходовании знаний, которые он накопит; чтобы он не оспа­ривал глупостей и вздорных выдумок, высказанных в его при­сутствии, ибо весьма невежливо и нелюбезно отвергать то, что нам не по вкусу. Пусть он довольствуется исправлением самого себя и не корит другого за то, что ему самому не по сердцу; пусть он не восстает также против общепринятых обычаев.

 

… Пусть он избегает придавать себе заносчивый и надменный вид, избегает ребяческого тщеславия, состоящего в желании выделяться среди других и прослыть умнее других, пусть не стремится прослыть человеком, который бранит все и вся и пыжится выдумать что-то новое. Подобно то­му, как лишь великим поэтам пристало разрешать себе вольно­сти в своем искусстве, так лишь великим и возвышенным душам дозволено ставить себя выше обычая.

… Следует научить ребенка вступать в беседу или в спор только в том случае, если он найдет, что противник достоин подобной борьбы; его нужно научить также не применять все те возражения, которые могут ему пригодиться, но только сильнейшие из них.

 

        Можно быть ученым без заносчивости и чванства (лат.). Сенека. Письма, 103, 5.

 

…Надо приучить его тщательно выбирать до­воды, отдавая предпочтение наиболее точным, а следовательно, и кратким.

 

Но, прежде всего, пусть научат его склоняться перед истиной и складывать перед нею оружие, лишь только он уви­дит ее,—независимо от того, открылась ли она его противнику или озарила его самого. Ведь ему не придется подыматься на ка­федру, чтобы читать предписанное заранее. Ничто не обязывает его защищать мнения, с которыми он не согласен…

 

Если его наставником будет человек такого же склада, как я, он постарается пробудить в нем желание быть верноподдан­ным, беззаветно преданным и беззаветно храбрым слугой своего государя; …

 

Пусть совесть и добродетели ученика находят отражение в его речи и не знают иного руководителя, кроме разума. Пусть его заставят понять, что признаться в ошибке, допущенной им в своем рассуждении, даже если она никем, кроме него, не за­мечена, есть свидетельство ума и чистосердечия, к чему он в первую очередь и должен стремиться; что упорствовать в сво­их заблуждениях и отстаивать их — свойства весьма обыденные, присущие чаще всего наиболее низменным душам, и что умение одуматься и поправить себя, сознаться в своей ошибке в пылу спора—качества редкие, ценные и свойственные философам…

 

Его следует также наставить, чтобы, бывая в обществе, он присматривался ко всему и ко всем, ибо я нахожу, что наиболее высокого положения достигают обычно не слишком способные, и что судьба осыпает своими дарами отнюдь не самых достой­ных…

 

Он должен добраться до ну­тра всякого, кого бы ни встретил — пастуха, каменщика, прохо­жего; нужно использовать все и взять от каждого по его воз­можностям, ибо все, решительно все пригодится,—даже чьи-ли­бо глупость и недостатки содержат в себе нечто поучительное. Оценивая достоинства и свойства каждого, юноша воспитывает в себе влечение к их хорошим чертам и презрение к дурным.

 

Пусть в его душе пробудят благородную любознательность, пусть он осведомляется обо всем без исключения; пусть осма­тривает все примечательное, что только ему ни встретится, будь то какое-нибудь здание, фонтан, человек, поле битвы, происхо­дившей в древности, места, по которым проходили Цезарь или Карл Великий…

 

…В это общение с людьми я включаю, конечно, и притом в первую очередь, и общение с теми, воспоминание о которых живет только в книгах. Обрат

 

Подобное изучение прошлого для иного—праздная трата времени, другому же оно приносит неоценимую пользу. История—единственная наука, которую чтили, по словам Платона, лакедемоняне. Каких толь­ко приобретений не сделает он для себя, читая жизнеописания нашего милого Плутарха! Пусть, однако, наш воспитатель не за­бывает, что он старается запечатлеть в памяти ученика не столько дату разрушения Карфагена, сколько нравы Ганнибала и Сципиона; не столько то, где умер Марцелл, сколько то, почему, окончив жизнь так-то и так-то, он принял недостойную его по­ложения смерть.

 

Пусть он преподаст юноше не столько знания исторических фактов, сколько уменье судить о них. Это, по-мо­ему, в ряду прочих наук именно та область знания, к которой наши умы подходят с самыми разнообразными мерками. …

Для одних — это чисто грамматические занятия, для других — анато­мия, философия, открывающая нам доступ в наиболее сокро­венные тайники нашей натуры.

 

У Сократа как-то спросили, откуда он родом.

Он не ответил: «Из Афин», а сказал: «Из вселенной». Этот мудрец, мысль которого отличалась такой широтой и таким богатством, смотрел на Все­ленную как на свой родной город, отдавая свои знания, себя са­мого, свою любовь всему человечеству,—не так, как мы, замеча­ющие лишь то, что у нас под ногами. … Кого град молотит по голове, тому кажется, будто все полушарие охвачено грозою и бурей. …

 

В таком же за­блуждении, сами того не сознавая, находимся и мы, а заблужде­ние это, между тем, влечет за собой большие последствия, и приносит огромный вред. Но кто способен представить себе, как на картине, великий облик нашей матери-природы во всем ее царственном великолепии; кто умеет подметить ее бесконеч­но изменчивые и разнообразные черты; кто ощущает себя,— и не только себя, но и целое королевство,—как крошечную, ед­ва приметную крапинку в ее необъятном целом, только тот и способен оценивать вещи в соответствии с их действительны­ми размерами.

 

Этот огромный мир, многократно увеличиваемый к тому же теми, кто рассматривает его как вид внутри рода, и есть то зеркало, в которое нам нужно смотреться, дабы познать себя до конца. Короче говоря, я хочу, чтобы он был книгой для моего юноши.

Познакомившись со столь великим разнообразием ха­рактеров, сект, суждений, взглядов, обычаев и законов, мы на­учаемся здраво судить о собственных, а также приучаем наш ум понимать его несовершенство и его врожденную немощность;

а ведь это наука не из особенно легких.

 

Картина стольких госу­дарственных смут и смен в судьбах различных народов учит нас не слишком гордиться собой. Столько, именно столько побед и за­воеваний, погребенных в пыли забвения, делают смешною нашу надежду увековечить в истории свое имя захватом какого-ни­будь курятника, ставшего сколько-нибудь известным только по­сле своего падения, или взятием в плен десятка конных вояк. …

Наша жизнь, говорил Пифагор, напоминает собой большое и многолюдное сборище на олимпийских играх. Одни упражня­ют там свое тело, чтобы завоевать себе славу на состязаниях, другие тащат туда для продажи товары, чтобы извлечь из этого прибыль. Но есть и такие—и они не из худших,—которые не ищут здесь никакой выгоды: они хотят лишь посмотреть, каким образом и зачем делается то-то и то-то, они хотят быть попро­сту зрителями, наблюдающими жизнь других, чтобы вернее су­дить о ней и соответственным образом устроить свою.

 

За примерами могут естественно последовать наиболее по­лезные философские правила, с которыми надлежит соразме­рять человеческие поступки.

 

Пусть наставник расскажет своему питомцу, что означает знать и не знать; какова цель познания; что такое храбрость, воздержанность и справедливость; в чем различие между жадностью и честолюбием, рабством и подчинением, распущенностью и свободою; какие признаки позволяют распо­знавать истинное и устойчивое довольство; до каких пределов допустимо страшиться смерти, боли или бесчестия, какие пружины приводят нас в действие и каким образом в нас возникают столь разнообразные побуждения.

 

Ибо я полагаю, что рассуждениями, долженствующими в первую очередь напи­тать его ум, должны быть те, которые предназначены внести порядок в его нравы и чувства, научить его познавать самого се­бя, а также жить и умереть подобающим образом. …

 

Если бы нам удалось свести потребности нашей жизни к их естественным и законным границам, мы нашли бы, что большая часть обиходных знаний не нужна в обиходе; и что даже в тех науках, которые так или иначе находят себе применение, все же обнаруживается множество никому не нужных сложностей и подробностей, таких, какие можно было бы отбросить, огра­ничившись, по совету Сократа, изучением лишь бесспорно по­лезного.

 

          Решись стать разумным, начни! Кто медлит упорядочить свою жизнь, подо­бен тому простаку, который дожидается у реки, когда она пронесет все свои воды; а она течет и будет течь веки вечные (лат.). Гораций. Послания, I, 2, 40—43.

 

     После того как юноше разъяснят, что же собственно ему нужно, чтобы сделаться лучше и разумнее, следует ознакомить его с основами логики, физики, геометрии и риторики; и какую бы из этих наук он ни выбрал,—раз его ум к этому времени будет уже развит,—он быстро достигнет в ней успехов.

 

     Преподавать ему должно то путем собеседования, то с помощью книг; иной раз наставник просто укажет ему подходящего для этой цели автора, а иной раз он изложит содержание и сущность книги в совершенно разжеванном виде.

 

А если сам воспитатель не настолько сведущ в книгах, чтобы отыскивать в них подходящие для его целей места, то можно дать ему в помощь какого-нибудь ученого человека, который каждый раз будет снаб­жать его тем, что требуется, а наставник потом уже сам укажет и предложит их своему питомцу.

 

Можно ли сомневаться, что подобное обучение много приятнее и естественнее, чем преподавание по способу Газы? Там—докучные и трудные правила, |слова, пустые и как бы бесплотные; ничто не влечет вас к себе, ничто не будит ума. Здесь же наша душа не останется без прибытка, здесь найдется, чем и где поживиться. Плоды здесь не­сравненно более крупные и созревают они быстрее.

 

Странное дело, но в наш век философия, даже для людей Смыслящих, всего лишь пустое слово, которое, в сущности, ничего не означает; она не находит себе применения и не имеет никакой ценности ни в чьих-либо глазах, ни на деле. Полагаю, что причина этого…     Так как произведение большое, то продолжение будет представлено, если вы оставите в просьбу-желание прочитать его до конца в умеренно сокращённом виде.

Интересное по воспитанию: Диссертация. Приложение 1. Конспект беседы о качествах личности и о пользе учения

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Google Buzz
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Рубрики
бесплатные темы wordpress